Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: чукча писатель (список заголовков)
01:15 

флафф, некрофилия
Я все еще не умерла! Хотя дневник - уже почти да. )
Я тут, знаете, вспомнила про свою китайскую писанину, решила ее допилить и показать вам.
Идея этой вещи появилась, наверное, лет 10 назад, но большую часть времени она лежала на антресолях компьютера заброшенной (как и вся моя прочая писанина). Она была задумана как фанфик по "Фушиги Юги", но со временем все дальше уходила от "Фушиги" в область моих личных образов и кинков. Поскольку я никогда не понимала смысл фиков, где у героев общего с прообразами только имена, думаю, уместнее назвать его ориджем. (Хотя кто угадает, кто в "Фушиге" послужил прототипами двух главных героев - тому с полки пирожок.)
Формально оридж про любовь (яойный фанфик! да!), но он настолько целомудренный, что его спокойно можно дать читать даже господину Милонову. Хотя на всякий случай я предупреждаю, что детям его читать все же не стоит, так как в этой доброй истории про эскапизм есть пара неаппетитных моментов.
Почему я решила его допилить? После разных книжек про фейри я вдруг хорошо поняла, какими должны быть Чужие в этом мире, и они удачно соединились с похожими существами в других моих историях - а я люблю, когда кусочки соединяются и встают на свои места. (К тому же благодаря Чужим-фейри мне наконец-то удалось изгнать из истории националистский душок, а то получался прям плач о злоключениях белых людей среди азиатов с раскосыми и жадными очами).
Ничего здесь мне не принадлежит. Все позаимствовано если не из "Фушиги", то из истории Японии и Китая. Мир у меня получился очень схематичный (я бы и рада сказать, что у меня все по системе у-син, но нет, даже не по у-син), и мне за него стыдновато, так как образование обязывает меня хорошо знать историю стран Азии. Мои преподаватели, скорее всего, выпороли бы меня, прочитав это. Впрочем, мне нравится шизофреничный город Синдзю, который тоже окончательно оформился в моей голове только недавно - и это был еще один повод кое-что добавить и переписать.
Кому-то мои персонажи покажутся мудаками, но что делать, других мое воображение мне не отсыпало. Я много лет любила этих героев всей душой (и это главная причина, почему я хочу поделиться этой историей с другими; если я никому не дам это прочесть - о них ведь никто, кроме меня, не узнает).
По сути это, как я уже сказала, собрание моих кинков либо разговоры с воображаемым другом, и вряд ли моя писанина представляет особую художественную ценность. Мне в ней многое не нравится, но если я буду переписывать все, что не нравится, этот процесс будет бесконечным. Вроде как я сказала все, что хотела сказать, и можно поставить точку. Там есть пара ружей, которые могут выстрелить, если я напишу продолжение, но вряд ли это будет скоро. Я че-то устала от сложных щей, хочу космическую оперу со взрывами, упоротыми персонажами и дуракавалянием.

Так вот, мой "Сломанный мир" - читать


@темы: чукча писатель

07:22 

флафф, некрофилия
Перед Новым Годом я предлагала дать мне тему в обмен на сказку или зарисовку. Понимаю, что немного припозднилась, но такой уж у меня характер, к тому же, согласитесь, лучше поздно, чем никогда.
Итак, Savelle просила сочинить что-нибудь про Город и городских детей.

Дочь медленно, но неостановимо отдалялась от неё. Каждый день она становилась дальше еще на несколько шагов (почти неслышимых в тишине дома: пушистые ковры, некогда глотавшие все звуки, были давно выброшены, но ступни дочери становились всё уже, всё легче, и ухитрялись ступать неслышно даже по доскам, которые под любыми другими ногами вечно скрипели). От дочери осталась кожа да кости. Глаза, когда-то бывшие зелёными, превратились в две чёрные дыры.
читать дальше

@темы: чукча писатель

21:41 

Наброски

флафф, некрофилия
Когда принцессе и дракону было по десять лет, время не ползло медленно-медленно, как сейчас; время пенилось, как газировка, и было горячим, как нагретые солнцем монеты.
У десятилетней принцессы были босые чёрные ноги и волосы, рыжие от солнца (и совсем немного от хны). Принцесса была красива, весела и жестокосердна. Принцесса была дочерью рыбака и жила в плавучем домике. Когда ей нужно было добраться до берега, косяк рыб цепочкой выстраивался от её дома до пирса, и она легко шагала по круглым и серебряным рыбьим спинам.
Десятилетний дракон был некрасив и нелюдим. Как осмелился он влюбиться в принцессу? Дракон происходил из древнего драконьего рода. Как любой аристократ, он был слаб телом и передвигался в инвалидной коляске. Он не был жестокосерден, но не был и добросердечен; он искал друга, не понимая, что ищет себя самого. Однажды он увидел, как легко шагает принцесса по круглым и серебряным рыбьим спинам; он смотрел на неё так долго, что у него заслезились глаза.
Дракон решил похитить принцессу. Дракон сел в лодку, чёрную лодку, и волны принесли его к плавучему домику. А принцесса легко шагала по круглым и серебряным рыбьим спинам, и дракон заробел. Он хотел заговорить с ней, но не мог сказать ни слова.
Принцесса рассмеялась и бросила в него камень. Камень попал дракону в висок, и дракон упал в воду. Плавать он не умел.
Так дракон умер в первый раз.
Принцессе было всё равно. Она села на крылечке своего плавучего домика и принялась печь блинчики на воде.
Вечером она нашла на берегу мёртвую чайку. Принцессе взгрустнулось; она пошла к чучельнику и попросила сделать для неё чучело чайки. На следующий день чучельник отдал ей почти живую чайку, и принцесса поставила её в своей маленькой комнате. Через неделю она снова пришла к чучельнику и попросила его забрать чучело; внимательные глаза чайки, не живые и не мёртвые, пугали её.
Так дракон умер во второй раз.
Вскоре принцесса нашла в пене прибоя два цветных камушка - кусочки стекла, обкатанные морем - и крестик на истёртом шнурке. Одно стёклышко было тёплое, оранжевое, как янтарь. Второе - красное, как капелька крови. Принцесса положила находки в карман и забыла про них. Когда она стирала джинсы, стёклышки и крестик выскользнули из кармана, и море забрало свои дары с той же готовностью, с какой выбросило их на берег.
Так дракон умер в третий раз.
То был мир, где время пенилось, как газировка, и было горячим, как нагретые солнцем монеты, и где можно было умереть много-много раз, каждый раз воскресая заново; никто не умирал навсегда - только понарошку...

@темы: чукча писатель

05:47 

Письма из Библиотеки Мёнина-13

флафф, некрофилия
Старая-старая сказка: в густом лесу затерялось болото, а на болоте хижина, а в хижине заколдованная принцесса. И окно, конечно, окно, в непогоду светящееся жёлтым (или оранжевым? я не знаю, какой ты любишь больше), и ничего удивительного, что заблудившиеся в ночи стремятся к этому свету как мотыльки: шутка ли, бродить в одиночестве по трясине, месить грязь ногами - и не день бродить, не два, бродить много лет, ибо это одно из непременных условий волшебной сказки, а ведь случается, что и босиком бредёшь, когда изотрёшь свои башмаки из ольхи, а вслед за ними и три пары железных...
А внутри домика свет и тепло, тут всё как в сказке: много рисунков и варят шоколад и глинтвейн, и иногда даже пахнет виншёвым табаком.
"Как много кукол, аптечный запах и груды книг...".
И всё бы ах, вот только принцесса заколдованная - не то Снегурочка, не то Несмеяна, и никому не тепло от её холодных рук, от её мужских глаз, от её молчаливого рыбьего рта. Погреются нежеланные эти гости у плиты до утра - и вон из дома, снова в путь, и пускай по кочкам без башмаков, только бы не с нею рядом.
Желанный гость есть в этом доме, но она не будет говорить о нём, не просите. И если случится ему появиться на пороге - она не впустит его в дом: у неё теперь своё счастье, болотное; маленькое и робкое, как блуждающий огонёк.
И всё бы ах, если б только не так часто обуревала ингерманландская тоска; и если б принцесса любила поговорить по душам, то сказала бы, что здесь очень мокро иногда, так мокро, что похоже на смерть - увязнешь по колени в топи и не выберешься.
Но это её крепость, и здесь желанный гость не получит её. Пусть не испугается заунывного эха с болот, пусть истопчет три пары железных башмаков, изломает три чугунных посоха, пусть запутается в малиннике, раздерёт лицо колючками тёрна - пусть упадёт без сил на ступеньки, но ему не откроют дверь.
Я здесь, я смотрю на тебя - видишь? - смотрю из окна своей хижины, упираюсь носом в запотевшее от моего дыхания стекло, моё дыхание тёплое, но тебе не получить его, хоть я и буду глядеть на тебя вечно, тебе не достать меня.
Ты теперь не достанешь меня, я в домике.

@темы: зелёные письма, чукча писатель

URL
04:26 

не забыть

флафф, некрофилия
Случайно обнаружила на старом винчестере в файле без названия. Когда я это писала?..



Ах, Нуменорэ,

помнишь ли ты ещё тот день, когда я шла по пирсу, и ты швырял водяные брызги мне в лицо, а я думала - может, я всё-таки не совсем чужая тебе?

Целую камни той самой набережной - они холодные, должны быть холодными, но какое-то нежное, едва уловимое тепло сохранилось в них с вечера вопреки законам физики: отголосок тех лёгких тёплых ног, что ступали по этому месту вчера, позавчера, сто лет назад.

Через пятьсот - а может, через тысячу лет на этом самом месте из морских пучин поднимутся другие острова, совсем другие, ничто там не будет напонимать о нынешних временах. Зябкие, серые, они будут похожи на застывшие капли свинца - или брызги воды, что слетели с гарпуна Ульмо, легли холодной цепочкою на гладь воды и пожелали остаться там навсегда; скалы и фьорды будут здесь, фьорды и скалы, и ещё остро кричащие чайки, но нога человека никогда больше не ступит сюда, и ничей глаз не будет искать в нагромождениях камней силуэты развалин, что некогда были стройными зданиями. Спи спокойно, мой бедный, мой дорогой друг, - никто не потревожит тебя. Я укрою тебя от любопытных глаз пеленой тумана и тихого дождя, что будет вечно оплакивать твою боль; я бы сделала больше, но тебе ничего этого уже не будет нужно - тебе всё будет безразлично, но не безразлично будет - мне...

Через пятьсот - а может, через тысячу лет я приплыву сюда на лодке, такой крохотной, что сверху её легко принять за большую рыбу; и вёсел не будет, чтобы не пугать чаек, будущих полновластных хозяев этих мест, - я ведь не смогу объяснить им, что когда-то, как и они, звала это место домом.

Скоро рассвет. С первыми лучами солнца мне нужно быть на перекрёстке Луны и Тёрна.

@темы: другие жизни, чукча писатель

06:03 

флафф, некрофилия
У меня появилось место, где можно много и с удовольствием думать про Город,

этим я и занимаюсь,

только мне от этого всего как-то неловко.

Как, оказывается, сложно рассказывать всем то, что весгда было только твоей Сказкой. Но, деточка, как же ты тогда намереваешься писать книги?

Охохонюшки.

@темы: кусочки Города, чукча писатель

01:17 

lock Доступ к записи ограничен

флафф, некрофилия
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
04:46 

*

флафф, некрофилия
- Я хочу, чтобы меня любили - за моё внешнее: за тонны окурков, золотистую мальчуковую стрижку, за раздражительность и даже грубость порою, за мою безмятежную самоуверенность и моё же неловкое молчание. Хочу, чтобы любили за моё внутреннее - за инфантилизм, за страх перед временем, за всю мою тоску по иным, никогда не бывшим людям и землям, по никогда не существовавшему учителю и никогда не существовавшему брату, по возможности уходить, быть кем-то иным, выбирать... Хочу, чтобы меня ненавидели так, как я себя ненавижу. Я хочу, чтобы ко мне относились так, как я сама отношусь к себе - как к не просто самому прекрасному, но единственно значительному существу в этой Вселенной, - не-воз-мож-но...
("послушайте! - ещё меня любите за то, что я умру")

@темы: невыговариваемое, Мерлин и Моргана, чукча писатель

00:55 

*

флафф, некрофилия
- За что ты любишь меня: за то, что снаружи, или за то, что внутри? - спросила девочка Моргана.
- За то, что снаружи, - ответил Мерлин уверенно.
- Но почему, Мерлин? Это уязвляет меня. Разве люди не умеют любить друг друга за то, что внутри?
- Не умеют, Моргана; это и невозможно, потому что внутри у нас пустота, - сказал Мерлин, прикладывая её руку к своей груди.
- Но когда я заглядываю внутрь тебя, то вижу яркие звёзды, - возразила она.
- Ты не туда смотришь. Это - то, что снаружи.
- Для меня это значит только, что я даже тебя не люблю по-настоящему. Боюсь, я никогда не сумею смириться с этим, - сказала Моргана, отняв руку и помрачнев.

@темы: невыговариваемое, Мерлин и Моргана, чукча писатель

22:19 

*

флафф, некрофилия
- Чего бы ты хотела от следующей своей жизни? - спросил Мерлин.
- Я устала быть женщиной, - сказала Моргана. - Но и мужчиной я становиться не хочу. Разреши мне быть просто человеком.
- Это в твоих собственных силах, - ответил Мерлин. - Всё зависит от людей, которые будут рядом с тобой.
- Я хочу быть капитаном пиратского корабля, - подумав, сказала Моргана. - Я хочу, чтобы рядом со мной были люди, которые относились бы ко мне как к равной. Хочу драться, играть в карты, задыхаясь пить ром наперегонки. Хочу, чтобы меня всякий мог хлопнуть по плечу или двинуть в челюсть, а самый изысканный комплимент, который я услышу в этой жизни, будет состоять из площадной брани.
Мерлин нахмурился.
- Но при всём этом, - продолжала Моргана, - я хочу, чтобы они любили меня, любили как никого другого, любили как саму жизнь; быть их жизнью; быть их святыней, их богом, их высшей пронзительной истиной. Пускай каждый из них будет готов умереть за меня - но скорее откусит себе язык, чем признается в этом.
- Думаешь, это принесёт тебе счастье? - спросил Мерлин.
- Я не знаю, - ответила Моргана.
- Хорошо, я сделаю как ты просишь; но во всех следующих жизнях ты будешь тосковать об этой, единственной.

@темы: невыговариваемое, другие жизни, Мерлин и Моргана, чукча писатель

02:46 

письма из библиотеки Мёнина-5

флафф, некрофилия
URL
02:09 

письма из библиотеки Мёнина-3

флафф, некрофилия
02:27 

письма из библиотеки Мёнина-2

флафф, некрофилия
...и не знаешь.
не знаешь, что я каждый день ищу твоё лицо в коридорах института, ищу бессмысленно и упорно, забывая, что ты свои институты уже давно закончил; а если бы даже и нет - вряд ли тебе было бы интересно учиться со мной.
А хорошо бы: я на японистике, а ты на китаистике, и - на один курс старше меня; на перерывах между лекциями не успевать переброситься даже парой слов, только натыкаться время от времени на твои взгляды и опускать глаза, и улыбаться молча. А после лекций ехать домой вместе - мы ведь будем жить вместе, правда? - сидеть рядом в метро и вместе склоняться над учебниками, почти сталкиваясь лбами; а если у кого-то занятия длятся на одну пару дольше, то терпеливо дожидаться его на диванчике возле автомата с кофе.
А ещё вместе в библиотеку ходить - нет, не в нашу, не подумай; в нашей - тесно. В Библиотеку Академии Наук, конечно же, - и садиться в самое тихое место возле окна в углу. Какая-нибудь из тамошних старух, из которой уже высыпался весь песок, который только мог, несколько раз пройдёт мимо туда-сюда. Будто бы невзначай пройдёт, а на самом деле - любуясь: на нас будет падать солнце, и наши с тобой головы будут золотыми, словно в нимбах; она с умилением подумает: какие хорошие дети. И шарканье её шагов будет самыми громкими звуками в этой медленной золотой тишине - да ещё иногда шелест переворачиваемых страниц.
Я путаю простые иероглифы, но не думай, что я позволю тебе себя по ним гонять. Не всё же думать об учёбе; давай лучше возьмём с полки "Сон в красном тереме" какой-нибудь - или другую чепуху. И тут же, в библиотеке, будем рисовать героев на обрывках тетрадей, то и дело отбирая друг у друга бумагу и резинку.
Или ещё: в один не особенно прекрасный день я распахну дверь, возбуждённая и с блестящими глазами (и со мной в дом ворвётся холодный ноябрьский воздух), и с порога крикну: "Мы будем искать сокровища тамплиеров!". С этого дня мы, приходя в библиотеку, будем обкладываться горой книг по истории Петербурга и читать про Павла и Мальтийский орден. А над сеньором Эко сбудется злая карма. Хотя он тут ни при чём, он предупреждал, что всё зло - от какопрагмософии, сиречь бесполезного умствования, а я его не послушала. И мы с тобой будем рисовать планы Михайловского замка - и предполагаемые места захоронения сокровищ отмечать крестиками, как в книжках про пиратов.
Рисовать, рисовать, рисовать...
Зимними вечерами - карты нашего с тобой холодного Севера.
Помнишь ли ты?
Помнишь ли комнату в башне - ломаный шестиугольник? Вдоль стен - стеллажи гнутся под тяжестью книг, стрельчатое окно, в котором - острые вершины и восходы-закаты в полнеба, а возле окна - стол, заваленный - кроме книг и свитков - приборами безымянными и чудесными; а я сижу на краю стола и болтаю босыми ногами.
А ещё гобелен на стене... нет, об этом я не могу рассказать. Знаешь, у Миядзаки - в "Службе доставки Кики" - был такой гобелен: ночь над лесом, и в звёздном небе - небесный телец, журавли и девушка на крылатом коне, и луна, похожая на рыжий рогалик? Эффект узнавания был мгновенным; почти, почти... - но что именно было выткано на том, на нашем - не могу вспомнить, не нащупывается никак, ускользает; ты не помнишь?
...ещё пальцы в перчатках - чёрные шёлковые пальцы, на безымянном и среднем - по серебряному кольцу, и белая прядь, падающая на лицо, кторую всё время хотелось поправить, отвести за ухо, - но это моё, не твоё; ты похож на него, но ты - не он, и твои глаза не...
Да может, я и ты просто его осколки, обрывки, нити связывающие и нити разделяющие, ноты растерянные, листы рассыпавшиеся, две ладони, в которых живое пламя.
Но мы не будем говорить об этом.
И о вересковых холмах - не будем говорить, о первой осени тысячи лет одиночества, о сиротских криках чаек над бездной, захлестнувшей Нуменорэ, - незачем; чей пепел, кто кого потерял - не всё ли равно теперь; время лечит.
А мы будем всего лишь делать карты: старить бумагу крепким чаем, старательно выписывать кельтские узоры на полях, заселять горы и моря босховскими чудищами. На дне между островами Кюсю и Хонсю лежит сом, когда он бьёт хвостом - земля вздрагивает; нам рассказывали об этом на географии Японии. А отчего случаются землятрясения в Арде? Ты не скажешь?
Ничего-то ты не знаешь.
И не нужно. Ты очень хороший, прости, и ты вовсе не виноват в том, что я вижу в тебе только своё отражение.
Выдуманная я и выдуманный ты - почти что персонажи Миядзаки.

@темы: тёплый Север, зелёные письма, другие жизни, langoth, чукча писатель

02:05 

спад биоритмов и проч., и проч...

флафф, некрофилия
Может быть, когда-нибудь я напишу историю о человеке, который ненавидел своё отражение.

Ему казалось, оно смеётся над ним, вечным неудачником. Ему казалось, что у того, зазеркального, какая-то своя жизнь: красивая, захватывающая, полная эмоций, звуков и красок. Каждую ночь этот человек, погружаясь в сон, на несколько часов превращался в ТОГО - в другого-себя; так было с детства. Он смотрел его глазами, слушал его ушами - видел и слышал мироздание таким, каким оно должно быть. Жил так, как должен был жить. Всего несколько часов. Но и за эти несколько часов он был благодарен Богу (или кого там на самом деле надо благодарить...). Да, поначалу он был влюблён в эти сны, в этого себя-другого.

Потом он подрос и обнаружил смешную вещь. Оказалось, у многих сны монохромные и совсем неинтересные. Более того, все уверены, что это сны - отбрасываемые реальностью приглушённые тени, а не наоборот.

Одно время это даже приводило его в восторг: как здорово, думал он, что его сны такие ослепительно разноцветные, такие ошеломительно настоящие, - куда более настоящие, чем эта их так называемая жизнь. Как здорово, думал он, что у него есть своя персональная вселенная, куда он всегда может удалиться и где всегда будет счастлив вне зависимости от того, какие беды творятся в этой.

...Вот ведь как забавно. Другие - живут, а он - нет.

Только землю понапрасну землю топчет да сны наяву видит... монохромные.

Он был глупым ребёнком: летал во сне и думал, что - когда-нибудь, как-нибудь - в самом деле сможет раскрыть руки крестом и полететь. Он был глупым подростком: краснея, слушал, как его сердце бьётся в такт чужому, и верил, что такое тоже когда-нибудь будет...

Он становился всё взрослее и взрослее и, как водится, постепенно разочаровывался в жизни. Теперь, просыпаясь, он смотрел в зеркало и видел там лицо одинокого и глубоко несчастного человека, у которого никогда ничего не было и никогда ничего не будет. Никогда - бездумно-жестокое слово. Он жалел себя, кривил губы в неестественной улыбке, и на одну краткую секунду улыбка оборачивалась сатанинской усмешкой: тот, из зеркала и из снов, вовсю потешался над ним, неудачником.

В эту секунду его лицо в зеркале становилось привлекательным, да чего уж там - прекрасным. Тот, другой-он, был прекрасен всегда, кто его знает, почему так получалось; те же глаза, черты лица - но что-то, может быть, что-то в мимике, какое-то крохотное пятнышко на ткани бытия - и он всегда и везде был вдохновенно-красив. А наш герой ощущал себя всё более уродливым, усталым и старым. Как будто тот-другой был вампиром, тянувшим из него жизнь, каждую ночь - по глоточку.

Ему очень хотелось разбить зеркало кулаком, но он не любил вид и запах крови. Тот-другой не побоялся бы, - и это тоже угнетало.

Он-другой из снов курил сигареты: красиво затягивался, красиво сбивал пепел красивым тонким пальцем. Этот-он тоже начал курить, хотя у него не всё было хорошо с сердцем; но он не бросил - не потому, что слишком сильно пристрастился к никотину, просто ему очень понравилось стоять вечерами на балконе и смотреть в небо и на квадратики жёлтых окон вокруг.

В снах он по-прежнему летал, влюблялся и видел мир не в семи цветах, а как-то по особенному. Кажется, там было четыре или пять измерений, и время бежало по собственной прихоти и то и дело изворачивалось петлями, а воздух можно было пить как родниковую воду.

Просыпался со слезами счастья на глазах - и они тут же, не переставая течь, превращались в слёзы злобы и горечи; жалкие жиденькие дорожки на щеках старого, одинокого, недовольного собой и жизнью человека - он, не замечая боли, тёр и тёр глаза и щёки рукавом засаленного халата.

А на следующую ночь покорно натягивал одеяло до подбородка, прикрывал глаза и принимался мысленно звать, умолять, угрожать - точно наркоман, валяющийся в ногах у дилера...

На самом деле я этого никогда не напишу, конечно. В нашей литературе и без меня пошлости хватает.



вот ты и снова пожаловал, мой удачливый брат Феррант...

Спад биоритмов и сердечно-сосудистая дистония. Гниль в воздухе и полнейшее недоумение относительно того, куда себя девать; поскорей бы в лето.

@темы: чукча писатель, самозакапывание

23:05 

alanar

флафф, некрофилия
Ilwё hiswa caita or fáwё hiswa,

quácor ristar ta laimi morna.

Quenilas yulmasse ú-úrё leperi,

nan indo halcin epello ú-olá árё ar ú-naicё eressёnen,

ar ú-nicunyë…



(когда амэ начинает грешить стихоплётством на косноязычной квэнье - значит, всё, депряк капитальный. *)

@темы: чукча писатель

02:47 

флафф, некрофилия
Тошнотворная, беспричинная, глупая усталость наваливается на плечи, и я понимаю, что во всём виноват этот ваш Новый Год; я не люблю этот праздник, не люблю, что нужно радоваться по заказу, не люблю, когда долго готовишься к чему-то, а это что-то потом происходит до обидного банально, - не люблю...

А ведь настоящий Новый Год должен быть таким... таким...
Признаться, больше всего я хочу, чтобы под бой курантов меня похитили какие-нибудь инопланетяне; они будут родом с Каллисто, красно-коричневые, с любопытными глазками на стебельках, а я буду кричать и извиваться, но лишь для виду, - не будет в этот миг во Вселенной хомосапиенса счастливее меня! Потому что все беспокойства останутся на родимом голубом шарике - и к кому пойти, и что кому подарить, - и там же, далеко-далеко внизу, останутся пахнущие бензином ёлки и клоны дедушки Мороза с накладными бородами. Это только на планете Земля Новый Год - недоразумение, а на луне Каллисто умеют радоваться так, чтобы встряхивало пол-галактики!..)
А потом меня вернули бы домой, и я говорила бы всем, что встретила Новый Год на Каллисто, - а что это такое, Каллисто? - спрашивали бы меня, и я бы отвечала: это такая луна; звёзды там большие-большие - вот такие большие!.. - и диск Юпитера на полнеба, и ледяные глыбы вонзаются в этот диск как тысячи острых зубов; а ещё я видела Санта-Клауса, вы знаете, он - всамделишний, только вместо оленей у него летающее блюдце с отбитым краешком, и зовут его Ллегутаисимкррораав-ыиирх; он подарил мне каллистианскую ёлку, она маленькая, навроде кактуса, а иглы у неё звенят, как колокольчики; а ещё он спросил, можно ли ему на следующий год прилететь снова, потому, что я такая смешная - самая смешная девушка на планете Земля, - а я подумала, что он самый красивый мужчина во всей Вселенной, и его гибкие, порхающие тёмно-каштановые пальцы удивительны, как пальцы пианиста, и пупырышки на шее нежные и бархатистые даже на взгляд, а глаза такие добрые и печальные - как у сенбернара, только у сенбернаров, конечно, не бывает глаз на стебельках, - и я покраснела, и, конечно, согласилась...
Я бы говорила и говорила, и никто мне не верил; а я знала бы, что всё правда, и ходила гордая-гордая, с ёжиком счастья где-то в животе, и он царапался бы, царапался...

@темы: чукча писатель

18:00 

флафф, некрофилия
Лицо осени - какое оно?
Бледное, наверно; бледное и неправильное девчоночье лицо в обрамлении рыжих волос, и глаза тоже - рыжие, будто просвеченная солнцем болотная вода.
Лицо любимой моей девочки, бедной героини моей недомученной квэнты. Всё, что есть общего между нами двумя - осень.
Жухлые листья и чёрная колодезная вода. Стон голых ветвей под ветром, хлопанье крыльев ворона… Горечь неизбывной памяти и умиротворение забвения; осень – та пора, когда любые противоположности, любые несовместимости могут сойтись, как сходятся в одной блестящей точке на горизонте линии рельс.
Осень - сумерки года, щедро рассыпавшие по земле драгоценности всех цветов заката: янтарь и солнечные топазы, сердолик, яшма, лал, ворохи самого дорогого золота… последний кленовый листок, подхваченный крыльями ветра, гранаты и рубины капель лесных ягод… И всё это великолепие не режет глаз - его укутывают наползающие с рек и озёр туманы, зыбкие и нежные, шепчущие тихие сказки, которые потом невесомым серебристым инеем оседают на умирающую траву. Холодные рассветы - это, наверное, опалы, нити серебра и хрусталя…
Осень похожа на шорох крыльев птиц, косяком летящих на юг. И само небо – это тоже осень: звёзды и горчащий непокой ночного ветра; пронзительная - до боли, до рези в глазах - синева полуденной выси; или - тяжёлое, свинцово-серое, цвета одиночества и туч перед ливнем.
Осень – это образы, это переплетающиеся тени, это случайные наброски на песке, которые - только решил разглядеть получше, и сразу набежала волна и смыла всё, сердито зашипев; это мгновения, ускользающие, рассыпающиеся, разлетающиеся под пальцами ворохом разноцветных листьев - не поймать, не запомнить, а так хочется - собрать все в шкатулку и перебирать потом зимними вечерами...
Японцы говорят: осень - пора путешествий.
Пора, когда хочется сесть в поезд и ехать куда глаза глядят, а за окном будет вся жизнь - ехать, и ехать, и ехать...
Это порывы злого стылого ветра, который, в точности как поётся у Земфиры, отчаянно сдует шапки и сердито поправит чёлки; и кто-то съёжится, плотнее завернётся в полосатый шарф - непременно полосатый, слизеринский! - а кто-то подставит лицо и улыбнётся, спокойно и без удивления, как старому другу.
Осень - заколоченные окна заброшенного дома, в котором ненастной октябрьской ночью ведьма творит ненавистное людям чародейство, возжигая свечи, чертя на пыльном полу руны, которые давно стёрлись из памяти мира.
Эхо забытых имён, печаль не-встреч…
А ещё осень - это тетради. тетради, забытые кем-то на старых скрипучих качелях во время одной из прогулок. тетради, заполненные ровными чёрными строчками. тетради с листами, тронутыми желтизной - едва-едва, только чтобы не так пронзительно выделяться среди налипших на доски жёлтых листиков.
Слова. Слова, цепляющиеся одно за другое, слова, отчаянно мечтающие стать сказками...
(слишком много слов)
А ведь осень - это дождь, который умеет рассказывать сказки молча.
Осень - это...

Осень - это когда: о чём нельзя говорить, о том следует хранить молчание.

@темы: чукча писатель

21:39 

lock Доступ к записи ограничен

флафф, некрофилия
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
03:52 

Что будет после

флафф, некрофилия
Город был похож на чью-то акварель: такой же прозрачный, тонущий в близящихся серо–синих сумерках и пене цветущих яблонь. Это был её родной город, в нём она прожила всю свою недолгую жизнь. Но именно сейчас, вздумай она оглянуться по сторонам, она не узнала бы его – хотя вряд ли смогла сказать, почему: улочки оставались такими же узкими и такими же горбатыми и были вымощены всё тем же серым булыжником, и вокруг теснились до мелочей знакомые ей готические башенки и колокольни вперемежку с низкими двухэтажными домиками – и, как и во все времена этого города, одинаковые черепичные крыши этих домов заполняли голуби; хлопая крыльями, они взлетали с этих крыш и доверчиво опускались вниз, и клевали разбросанные по земле крошки, а сквозь камни мостовой – и это тоже было всегда – пробивалась лебеда и ещё какие-то робкие тоненькие травки. И, как обычно, расположившись с мольбертами прямо посреди улицы, сидели на неловких табуретах молодые женщины с безуминкой в глазах и кистями в длинных ломких пальцах...
Но она не видела всего этого. Она слишком привыкла к своему городу, чтобы без дела смотреть по сторонам, а сейчас ей и вовсе не было никакого дела ни до колоколен, ни до голубей, ни до сумасшедших художниц.
Сначала она бежала быстро – бежала, кашляя и задыхаясь от слёз, размазывая их по щекам и отчаянно всхлипывая; потом пошла всё медленнее… и под конец уже – едва–едва брела, с трудом передвигая ноги, и лишь изредка плечи её судорожно передёргивались последними рыданиями. Она шла, зажав ладонями уши и зажмурив глаза.
Остановиться пришлось, когда лицо ткнулось во что–то мягкое и гладкое. Как ткань.
Чьи–то руки осторожно взяли её запястья и отвели их от лица. Она хотела сбросить эти чужие руки, но они держали цепко.
Тогда пришлось и открыть глаза.
– Не нужно плакать, – произнёс человек. Голос был тихий, низкий, чуть хрипловатый, как после очень долгого молчания. И какой–то невероятно ласковый. – Больше тебе нечего бояться и не от кого убегать.
На вид ему было лет тридцать пять или сорок. Глаза у него тоже были добрые – она ещё ни у кого таких не видела, – тёмные и, кажется, усталые. Волосы тоже тёмные – длинная растрёпанная чёлка... А выше чёлки был – цилиндр. Настоящий, как у Пушкина.
А ещё был плащ с пелериной.
И трость с набалдашником в виде двух переплетённых змей.
А ещё...
Пока она чуть ли не с раскрытым ртом разглядывала незнакомца, плакать расхотелось окончательно. Человек одобрительно улыбнулся, словно ничего другого и не ждал, и принялся вытирать не успевшие высохнуть дорожки слёз с её щёк чистым белым платком.
– Почему ты плакала? – спросил он.
Девочка с готовностью всхлипнула, зная, что этому человеку она может рассказать о чём угодно и он выслушает и поймёт – и вдруг передумала. Почему–то.
– Я...
– Ну? – подбодрил он её.
Она ответила не сразу – сосредоточенно хмурила брови, всматриваясь куда–то вглубь себя:
– Я не помню.
– Значит, это не было важным, – сказал он.
И то, чего она так испугалась, разом отодвинулось и стало неважным. Далёким–далёким, как если стоять на дне колодца и смотреть вверх.
– Ты часто плакала и раньше. Отчего?
Она не стала удивляться, откуда он знает и зачем спрашивает, сказала только:
– Ну, отчего люди плачут. Проблемы в институте, с другом ссорилась часто, с матерью... – ответ прозвучал хмуро и с неожиданным смущением – все эти причины вдруг тоже показались ей далёкими и незначащими.
– Есть что-нибудь, что важно? – спросила она.
Человек улыбнулся, но ничего не ответил.
Они молчали, и некому было объяснить ей, кто она такая и зачем она здесь, и кто этот странный человек, одетый по моде девятнадцатого столетия, и что он хочет от неё – и когда затянувшееся молчание показалось вечностью и сделалось невыносимым, она снова сказала, настойчиво, почти с отчаяньем:
– Скажите, есть что–нибудь, что важно?
Тогда он протянул руку – узкую руку, затянутую в белую перчатку – и куда–то указал.
– Посмотри, – сказал он.
Она взглянула непонимающе – и тогда он добавил:
– Голуби слетелись.
Она посмотрела и увидела голубей: старая седая женщина, смеясь, крошила французский батон и бросала им крошки. У голубей были блестящие глаза и маленькие цепкие лапки, иногда они не могли поделить приглянувшийся кусочек и начинали ссориться, сталкиваясь, сердито курлыча и хлопая серыми крыльями, – и девочка, сама того не желая, тоже улыбнулась.
– А во дворе у тебя стоят старые качели, они старые и скрипят, – продолжал он. – Но ты любишь сидеть на них, потому что на них тебя качала мама, когда ты была совсем маленькая. А ещё в церкви, которая напротив твоего дома, по субботам звонят в колокол. А из окна твоей спальни видна большая звезда – ты помнишь?..
– Нет, – замирая, сказала она.
– Ты забыла, что живёшь в самом красивом городе на свете, – с печалью произнёс человек. – Подумать только – забыла и про голубей, и про колокол, и даже качели ты всё чаще обходишь стороной... А ведь когда–то была и крыша, на которой ты любила сидеть, и двор, и высокий–высокий каштан, и асфальт перед школой, на котором...
– ...На котором мы рисовали цветными мелками картинки и классики, – вдруг вырвалось у девочки. Её глаза заблестели, она взволнованно сжала его руку в перчатке: – Мы играли в классики, и в прятки, и в море-волнуется-раз; а на крыше, про которую вы сказали, я любила вовсе даже не сидеть, а лежать… вы знаете, у нас совсем низенький дом, и ветви тополя, который растёт во дворе, приходятся как раз вровень с крышей, и летом, когда летит тополиный пух, я люблю лежать на крыше и смотреть вверх – как клочья пуха падают вниз, и это похоже на снег, только тёплый, потому что – прогретый солнцем... А ещё мост с резными перилами, с которого так хорошо было смотреть вниз в тёмную воду; а звезда, которая у меня в окне – это, кажется, Сириус, но я никогда не знала этого наверняка...
А мужчина опять улыбнулся.
– Пойдём, – сказал он.
И они куда-то пошли, и ей не так уж важно было – куда, потому что она держала его за руку и говорила, говорила, говорила – потому что очень важным показалось успеть рассказать и про Сириус, и про качели, и про голубей, и ещё про много-много всего; потому что когда она сказала про их вокзал, нужно было сказать ещё и про поезда, которые приходят и уходят по бесконечным рельсам, которые у горизонта сходятся в сверкающую точку, и про то, что эти поезда почему–то казались ей самым странным и необъяснимым из того, что только есть на земле, хотя чего, казалось бы, странного – поезда...
...И про то, как постепенно, год за годом, забывала, что всё это важно и сама не замечала этого: но однажды оказалось, что бегать босиком по лужам во время дождя – глупо, потому что она взрослая, да и зачем, собственно? – да и не хочется... Совсем другим надо было заниматься, готовиться к сессиям, да успевать читать Кафку и Сартра, ведь кто ты такая, если не читала их? И ей нравился Кафка и нравился Сартр – просто как–то так получилось, что теперь у неё не хватало времени навещать старые скрипучие качели...
– Летом мы строили шалаши во дворе...
– ...и пристань...
– ...кофейня...
– ...и цветные стёкла...
– ...и осень...
Она говорила и говорила без умолку – а он слушал, улыбался и кивал иногда...
Они шли долго.
А потом он остановился перед обветшалой дверью дома, который умудрился как–то очень удобно и незаметно затесаться между двумя соседними, и несильно толкнул.
Она шагнула в полутёмную прихожую. Тонко пахло книжной пылью, корицей и то ли травами, то ли лекарствами. На полках громоздились груды книг и – точно – какие–то склянки с пробирками.
Щёлкнул выключатель, и у стены вспыхнула лампа, разлив по ободранным обоям мягкий красноватый свет из–под абажура. Её отсветы легли на волосы включившей свет девушки, и они, и без того рыжие, заиграли всеми оттенками янтаря. Рыжая улыбнулась вошедшей, обхватив руками плечи, с некоторым смущением:
– Добро пожаловать.
За её спиной стояло ещё человек шесть. Мальчишки и девочки; кажется, рыжая была самой старшей. Один из них, примерно того же возраста, что вошедшая, с лёгким нетерпением произнёс:
– Ну что ты? Проходи. Мы долго ждали тебя.
И она внезапно поняла, что и это тоже – правильно, что так всё и должно быть; у них всех были родные лица и глаза, и она почувствовала, как её собственные глаза против воли наполняются слезами.
– Я тоже... ждала, – с усилием выговорила она. В глазах рыжей девушки промелькнуло понимание – она быстро шагнула к ней и обняла. Крепко–крепко.
– Теперь ты дома.
От её волос пахло мёдом и какими–то травами...
– А тот добрый человек в чёрном плаще, который привёл меня сюда... – с растерянностью сказала девочка, оглянувшись.
– Смерть? – обыденным тоном уточнила рыжая. – Да, он тоже живёт с нами, но он редко бывает здесь, ведь у него много дел. Но он любит нас, и по вечерам он почти всегда дома. Иногда мы все собираемся в большой комнате перед камином и просим его рассказывать сказки – он, кажется, знает все сказки на земле. Но пойдём... Знаешь, завтра будет дождь, – не переставая улыбаться своей уютной, удивительно домашней улыбкой, проговорила она. – Я, наверно, завернусь в плед, поставлю перед собой большущую кружку с горячим зелёным чаем и весь день буду читать.
– А я люблю гулять под дождём, – чуть застенчиво произнесла другая девочка.
– А я буду лежать и слушать, как дождь стучит по крыше, – мечтательно протянул мальчик. – Зато послезавтра обещают ясную погоду…
– …И мы все отправимся на реку вязать плот...
– Пойдёшь с нами?..

@темы: кусочки Города, чукча писатель

21:29 

настроение

флафф, некрофилия
Irё ruxalar loarinya nieninquia surinen
Когда мои годы осыпятся подобно снегопаду
ar loxё teccuva sulimё hlapula orikon'ambonnar,
и ветер, летящий над вересковыми холмами, пригладит волосы,
ar cumna hendi tiruva menello yulma nuquerna
и пустые глаза будут смотреть в опрокинутую чашу небес,
ar eleni luini u-kenuva -
не видя синих звёзд, -
sercё kemenesse lantuva minya lairello mistё.
тогда на окровавленную землю обрушится первый весенний дождь.

Вот видите, на квэнья можно изъясняться и не прочитав учебник Печкина. Какое кому дело, что тут ошибка на ошибке и ошибкой погоняет? Если даже вдруг найдутся психи, желающие подискутировать о тонкостях употребления инструментального падежа - всегда можно отмазаться старым как мир, но не потерявшим актуальности "я художник, я так вижу".

@темы: чукча писатель

Travelling with ghosts

главная