Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: чукча писатель (список заголовков)
16:59 

хогвартское

флафф, некрофилия
..Пальцы машинально впиваются в палочку, и губы уже полуоткрыты - "Ступе..." - но смутно чернеющая в полумраке фигура вскидывает руку в ответ, и придвигается ближе белое заострённое лицо, обретая знакомые очертания. Какое странное лицо - разве это она? Нет, это, конечно, не может быть она - спутавшиеся волосы, тёмные пятна под глазами, и самое главное - выражение огромного до нелепости испуга, будто у восьмилетней девчонки - стыдно-то как, боже...
А ещё стыднее будет, если однажды всё-таки увидят, если - поймают; и вместо того, чтобы просто вычесть баллы, непременно будут допытываться - зачем?.. - и, может быть, в конце концов даже напишут отцу...
"...мне снова кажется, что я понемногу начинаю схо..."
Ведь никому не объяснишь, что какая-то неведомая сила каждую ночь заставляет её блуждать по коридорам замка, раз за разом отчаиваясь запомнить, какой куда ведёт - замок любит шутить со своими обитателями;
и отыскивать всё новые и новые лабиринты, бесконечные подъёмы-спуски, сказочные цветные витражи, чуланы, тёмные, душные и тоже отчего-то немного сказочные,
и мягко ступать по выцветшим от времени коврам
и вздрагивать от каждого скрипа, каждого мимолётного движения воздуха, каждого случайно просочившегося сквозь щели белого, мертвенного лунного луча,
и знать, что они все ходили здесь, касались руками тех же стен,
и пытаться услышать, о чём они в этот момент думали, почувствовать то, что чувствовали они - возбуждение, кружащее голову, словно шампанское,
страх...
"...наверно, можно навсегда затеряться в одном из этих лабиринтов, где никто никогда не отыщет меня, и даже после смерти снова и снова продолжать разбивать кулаки и срывать призрачные ногти о каменную кладку, и плакать, и шептать о помощи - потому что все крики будут тонуть в затхлом вязком воздухе этого подземелья..."
- и думать о том, что и он, наверное, тоже когда-то бродил по всем этим бесконечным лестницам, анфиладам, подвалам, башням и башенкам - так же, как она сейчас, стискивал палочку в худых и прозрачно-желтоватых, как у покойника, пальцах, так же вздрагивал от малейшего шороха, так же мучительно загонял обратно рвущий горло крик, столкнувшись лицом к лицу с тёмной фигурой, внезапно шагнувшей навстречу из залепленного паутиной непрозрачного стекла -
а потом, как она, царапал пергамент остро заточенным пером, время от времени задумчиво покусывая кончик...
"Дорогой дневник, сегодня мне..."

@темы: чукча писатель

03:30 

lock Доступ к записи ограничен

флафф, некрофилия
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:29 

настроение

флафф, некрофилия
Irё ruxalar loarinya nieninquia surinen
Когда мои годы осыпятся подобно снегопаду
ar loxё teccuva sulimё hlapula orikon'ambonnar,
и ветер, летящий над вересковыми холмами, пригладит волосы,
ar cumna hendi tiruva menello yulma nuquerna
и пустые глаза будут смотреть в опрокинутую чашу небес,
ar eleni luini u-kenuva -
не видя синих звёзд, -
sercё kemenesse lantuva minya lairello mistё.
тогда на окровавленную землю обрушится первый весенний дождь.

Вот видите, на квэнья можно изъясняться и не прочитав учебник Печкина. Какое кому дело, что тут ошибка на ошибке и ошибкой погоняет? Если даже вдруг найдутся психи, желающие подискутировать о тонкостях употребления инструментального падежа - всегда можно отмазаться старым как мир, но не потерявшим актуальности "я художник, я так вижу".

@темы: чукча писатель

03:52 

Что будет после

флафф, некрофилия
Город был похож на чью-то акварель: такой же прозрачный, тонущий в близящихся серо–синих сумерках и пене цветущих яблонь. Это был её родной город, в нём она прожила всю свою недолгую жизнь. Но именно сейчас, вздумай она оглянуться по сторонам, она не узнала бы его – хотя вряд ли смогла сказать, почему: улочки оставались такими же узкими и такими же горбатыми и были вымощены всё тем же серым булыжником, и вокруг теснились до мелочей знакомые ей готические башенки и колокольни вперемежку с низкими двухэтажными домиками – и, как и во все времена этого города, одинаковые черепичные крыши этих домов заполняли голуби; хлопая крыльями, они взлетали с этих крыш и доверчиво опускались вниз, и клевали разбросанные по земле крошки, а сквозь камни мостовой – и это тоже было всегда – пробивалась лебеда и ещё какие-то робкие тоненькие травки. И, как обычно, расположившись с мольбертами прямо посреди улицы, сидели на неловких табуретах молодые женщины с безуминкой в глазах и кистями в длинных ломких пальцах...
Но она не видела всего этого. Она слишком привыкла к своему городу, чтобы без дела смотреть по сторонам, а сейчас ей и вовсе не было никакого дела ни до колоколен, ни до голубей, ни до сумасшедших художниц.
Сначала она бежала быстро – бежала, кашляя и задыхаясь от слёз, размазывая их по щекам и отчаянно всхлипывая; потом пошла всё медленнее… и под конец уже – едва–едва брела, с трудом передвигая ноги, и лишь изредка плечи её судорожно передёргивались последними рыданиями. Она шла, зажав ладонями уши и зажмурив глаза.
Остановиться пришлось, когда лицо ткнулось во что–то мягкое и гладкое. Как ткань.
Чьи–то руки осторожно взяли её запястья и отвели их от лица. Она хотела сбросить эти чужие руки, но они держали цепко.
Тогда пришлось и открыть глаза.
– Не нужно плакать, – произнёс человек. Голос был тихий, низкий, чуть хрипловатый, как после очень долгого молчания. И какой–то невероятно ласковый. – Больше тебе нечего бояться и не от кого убегать.
На вид ему было лет тридцать пять или сорок. Глаза у него тоже были добрые – она ещё ни у кого таких не видела, – тёмные и, кажется, усталые. Волосы тоже тёмные – длинная растрёпанная чёлка... А выше чёлки был – цилиндр. Настоящий, как у Пушкина.
А ещё был плащ с пелериной.
И трость с набалдашником в виде двух переплетённых змей.
А ещё...
Пока она чуть ли не с раскрытым ртом разглядывала незнакомца, плакать расхотелось окончательно. Человек одобрительно улыбнулся, словно ничего другого и не ждал, и принялся вытирать не успевшие высохнуть дорожки слёз с её щёк чистым белым платком.
– Почему ты плакала? – спросил он.
Девочка с готовностью всхлипнула, зная, что этому человеку она может рассказать о чём угодно и он выслушает и поймёт – и вдруг передумала. Почему–то.
– Я...
– Ну? – подбодрил он её.
Она ответила не сразу – сосредоточенно хмурила брови, всматриваясь куда–то вглубь себя:
– Я не помню.
– Значит, это не было важным, – сказал он.
И то, чего она так испугалась, разом отодвинулось и стало неважным. Далёким–далёким, как если стоять на дне колодца и смотреть вверх.
– Ты часто плакала и раньше. Отчего?
Она не стала удивляться, откуда он знает и зачем спрашивает, сказала только:
– Ну, отчего люди плачут. Проблемы в институте, с другом ссорилась часто, с матерью... – ответ прозвучал хмуро и с неожиданным смущением – все эти причины вдруг тоже показались ей далёкими и незначащими.
– Есть что-нибудь, что важно? – спросила она.
Человек улыбнулся, но ничего не ответил.
Они молчали, и некому было объяснить ей, кто она такая и зачем она здесь, и кто этот странный человек, одетый по моде девятнадцатого столетия, и что он хочет от неё – и когда затянувшееся молчание показалось вечностью и сделалось невыносимым, она снова сказала, настойчиво, почти с отчаяньем:
– Скажите, есть что–нибудь, что важно?
Тогда он протянул руку – узкую руку, затянутую в белую перчатку – и куда–то указал.
– Посмотри, – сказал он.
Она взглянула непонимающе – и тогда он добавил:
– Голуби слетелись.
Она посмотрела и увидела голубей: старая седая женщина, смеясь, крошила французский батон и бросала им крошки. У голубей были блестящие глаза и маленькие цепкие лапки, иногда они не могли поделить приглянувшийся кусочек и начинали ссориться, сталкиваясь, сердито курлыча и хлопая серыми крыльями, – и девочка, сама того не желая, тоже улыбнулась.
– А во дворе у тебя стоят старые качели, они старые и скрипят, – продолжал он. – Но ты любишь сидеть на них, потому что на них тебя качала мама, когда ты была совсем маленькая. А ещё в церкви, которая напротив твоего дома, по субботам звонят в колокол. А из окна твоей спальни видна большая звезда – ты помнишь?..
– Нет, – замирая, сказала она.
– Ты забыла, что живёшь в самом красивом городе на свете, – с печалью произнёс человек. – Подумать только – забыла и про голубей, и про колокол, и даже качели ты всё чаще обходишь стороной... А ведь когда–то была и крыша, на которой ты любила сидеть, и двор, и высокий–высокий каштан, и асфальт перед школой, на котором...
– ...На котором мы рисовали цветными мелками картинки и классики, – вдруг вырвалось у девочки. Её глаза заблестели, она взволнованно сжала его руку в перчатке: – Мы играли в классики, и в прятки, и в море-волнуется-раз; а на крыше, про которую вы сказали, я любила вовсе даже не сидеть, а лежать… вы знаете, у нас совсем низенький дом, и ветви тополя, который растёт во дворе, приходятся как раз вровень с крышей, и летом, когда летит тополиный пух, я люблю лежать на крыше и смотреть вверх – как клочья пуха падают вниз, и это похоже на снег, только тёплый, потому что – прогретый солнцем... А ещё мост с резными перилами, с которого так хорошо было смотреть вниз в тёмную воду; а звезда, которая у меня в окне – это, кажется, Сириус, но я никогда не знала этого наверняка...
А мужчина опять улыбнулся.
– Пойдём, – сказал он.
И они куда-то пошли, и ей не так уж важно было – куда, потому что она держала его за руку и говорила, говорила, говорила – потому что очень важным показалось успеть рассказать и про Сириус, и про качели, и про голубей, и ещё про много-много всего; потому что когда она сказала про их вокзал, нужно было сказать ещё и про поезда, которые приходят и уходят по бесконечным рельсам, которые у горизонта сходятся в сверкающую точку, и про то, что эти поезда почему–то казались ей самым странным и необъяснимым из того, что только есть на земле, хотя чего, казалось бы, странного – поезда...
...И про то, как постепенно, год за годом, забывала, что всё это важно и сама не замечала этого: но однажды оказалось, что бегать босиком по лужам во время дождя – глупо, потому что она взрослая, да и зачем, собственно? – да и не хочется... Совсем другим надо было заниматься, готовиться к сессиям, да успевать читать Кафку и Сартра, ведь кто ты такая, если не читала их? И ей нравился Кафка и нравился Сартр – просто как–то так получилось, что теперь у неё не хватало времени навещать старые скрипучие качели...
– Летом мы строили шалаши во дворе...
– ...и пристань...
– ...кофейня...
– ...и цветные стёкла...
– ...и осень...
Она говорила и говорила без умолку – а он слушал, улыбался и кивал иногда...
Они шли долго.
А потом он остановился перед обветшалой дверью дома, который умудрился как–то очень удобно и незаметно затесаться между двумя соседними, и несильно толкнул.
Она шагнула в полутёмную прихожую. Тонко пахло книжной пылью, корицей и то ли травами, то ли лекарствами. На полках громоздились груды книг и – точно – какие–то склянки с пробирками.
Щёлкнул выключатель, и у стены вспыхнула лампа, разлив по ободранным обоям мягкий красноватый свет из–под абажура. Её отсветы легли на волосы включившей свет девушки, и они, и без того рыжие, заиграли всеми оттенками янтаря. Рыжая улыбнулась вошедшей, обхватив руками плечи, с некоторым смущением:
– Добро пожаловать.
За её спиной стояло ещё человек шесть. Мальчишки и девочки; кажется, рыжая была самой старшей. Один из них, примерно того же возраста, что вошедшая, с лёгким нетерпением произнёс:
– Ну что ты? Проходи. Мы долго ждали тебя.
И она внезапно поняла, что и это тоже – правильно, что так всё и должно быть; у них всех были родные лица и глаза, и она почувствовала, как её собственные глаза против воли наполняются слезами.
– Я тоже... ждала, – с усилием выговорила она. В глазах рыжей девушки промелькнуло понимание – она быстро шагнула к ней и обняла. Крепко–крепко.
– Теперь ты дома.
От её волос пахло мёдом и какими–то травами...
– А тот добрый человек в чёрном плаще, который привёл меня сюда... – с растерянностью сказала девочка, оглянувшись.
– Смерть? – обыденным тоном уточнила рыжая. – Да, он тоже живёт с нами, но он редко бывает здесь, ведь у него много дел. Но он любит нас, и по вечерам он почти всегда дома. Иногда мы все собираемся в большой комнате перед камином и просим его рассказывать сказки – он, кажется, знает все сказки на земле. Но пойдём... Знаешь, завтра будет дождь, – не переставая улыбаться своей уютной, удивительно домашней улыбкой, проговорила она. – Я, наверно, завернусь в плед, поставлю перед собой большущую кружку с горячим зелёным чаем и весь день буду читать.
– А я люблю гулять под дождём, – чуть застенчиво произнесла другая девочка.
– А я буду лежать и слушать, как дождь стучит по крыше, – мечтательно протянул мальчик. – Зато послезавтра обещают ясную погоду…
– …И мы все отправимся на реку вязать плот...
– Пойдёшь с нами?..

@темы: кусочки Города, чукча писатель

21:39 

lock Доступ к записи ограничен

флафф, некрофилия
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:00 

флафф, некрофилия
Лицо осени - какое оно?
Бледное, наверно; бледное и неправильное девчоночье лицо в обрамлении рыжих волос, и глаза тоже - рыжие, будто просвеченная солнцем болотная вода.
Лицо любимой моей девочки, бедной героини моей недомученной квэнты. Всё, что есть общего между нами двумя - осень.
Жухлые листья и чёрная колодезная вода. Стон голых ветвей под ветром, хлопанье крыльев ворона… Горечь неизбывной памяти и умиротворение забвения; осень – та пора, когда любые противоположности, любые несовместимости могут сойтись, как сходятся в одной блестящей точке на горизонте линии рельс.
Осень - сумерки года, щедро рассыпавшие по земле драгоценности всех цветов заката: янтарь и солнечные топазы, сердолик, яшма, лал, ворохи самого дорогого золота… последний кленовый листок, подхваченный крыльями ветра, гранаты и рубины капель лесных ягод… И всё это великолепие не режет глаз - его укутывают наползающие с рек и озёр туманы, зыбкие и нежные, шепчущие тихие сказки, которые потом невесомым серебристым инеем оседают на умирающую траву. Холодные рассветы - это, наверное, опалы, нити серебра и хрусталя…
Осень похожа на шорох крыльев птиц, косяком летящих на юг. И само небо – это тоже осень: звёзды и горчащий непокой ночного ветра; пронзительная - до боли, до рези в глазах - синева полуденной выси; или - тяжёлое, свинцово-серое, цвета одиночества и туч перед ливнем.
Осень – это образы, это переплетающиеся тени, это случайные наброски на песке, которые - только решил разглядеть получше, и сразу набежала волна и смыла всё, сердито зашипев; это мгновения, ускользающие, рассыпающиеся, разлетающиеся под пальцами ворохом разноцветных листьев - не поймать, не запомнить, а так хочется - собрать все в шкатулку и перебирать потом зимними вечерами...
Японцы говорят: осень - пора путешествий.
Пора, когда хочется сесть в поезд и ехать куда глаза глядят, а за окном будет вся жизнь - ехать, и ехать, и ехать...
Это порывы злого стылого ветра, который, в точности как поётся у Земфиры, отчаянно сдует шапки и сердито поправит чёлки; и кто-то съёжится, плотнее завернётся в полосатый шарф - непременно полосатый, слизеринский! - а кто-то подставит лицо и улыбнётся, спокойно и без удивления, как старому другу.
Осень - заколоченные окна заброшенного дома, в котором ненастной октябрьской ночью ведьма творит ненавистное людям чародейство, возжигая свечи, чертя на пыльном полу руны, которые давно стёрлись из памяти мира.
Эхо забытых имён, печаль не-встреч…
А ещё осень - это тетради. тетради, забытые кем-то на старых скрипучих качелях во время одной из прогулок. тетради, заполненные ровными чёрными строчками. тетради с листами, тронутыми желтизной - едва-едва, только чтобы не так пронзительно выделяться среди налипших на доски жёлтых листиков.
Слова. Слова, цепляющиеся одно за другое, слова, отчаянно мечтающие стать сказками...
(слишком много слов)
А ведь осень - это дождь, который умеет рассказывать сказки молча.
Осень - это...

Осень - это когда: о чём нельзя говорить, о том следует хранить молчание.

@темы: чукча писатель

02:47 

флафф, некрофилия
Тошнотворная, беспричинная, глупая усталость наваливается на плечи, и я понимаю, что во всём виноват этот ваш Новый Год; я не люблю этот праздник, не люблю, что нужно радоваться по заказу, не люблю, когда долго готовишься к чему-то, а это что-то потом происходит до обидного банально, - не люблю...

А ведь настоящий Новый Год должен быть таким... таким...
Признаться, больше всего я хочу, чтобы под бой курантов меня похитили какие-нибудь инопланетяне; они будут родом с Каллисто, красно-коричневые, с любопытными глазками на стебельках, а я буду кричать и извиваться, но лишь для виду, - не будет в этот миг во Вселенной хомосапиенса счастливее меня! Потому что все беспокойства останутся на родимом голубом шарике - и к кому пойти, и что кому подарить, - и там же, далеко-далеко внизу, останутся пахнущие бензином ёлки и клоны дедушки Мороза с накладными бородами. Это только на планете Земля Новый Год - недоразумение, а на луне Каллисто умеют радоваться так, чтобы встряхивало пол-галактики!..)
А потом меня вернули бы домой, и я говорила бы всем, что встретила Новый Год на Каллисто, - а что это такое, Каллисто? - спрашивали бы меня, и я бы отвечала: это такая луна; звёзды там большие-большие - вот такие большие!.. - и диск Юпитера на полнеба, и ледяные глыбы вонзаются в этот диск как тысячи острых зубов; а ещё я видела Санта-Клауса, вы знаете, он - всамделишний, только вместо оленей у него летающее блюдце с отбитым краешком, и зовут его Ллегутаисимкррораав-ыиирх; он подарил мне каллистианскую ёлку, она маленькая, навроде кактуса, а иглы у неё звенят, как колокольчики; а ещё он спросил, можно ли ему на следующий год прилететь снова, потому, что я такая смешная - самая смешная девушка на планете Земля, - а я подумала, что он самый красивый мужчина во всей Вселенной, и его гибкие, порхающие тёмно-каштановые пальцы удивительны, как пальцы пианиста, и пупырышки на шее нежные и бархатистые даже на взгляд, а глаза такие добрые и печальные - как у сенбернара, только у сенбернаров, конечно, не бывает глаз на стебельках, - и я покраснела, и, конечно, согласилась...
Я бы говорила и говорила, и никто мне не верил; а я знала бы, что всё правда, и ходила гордая-гордая, с ёжиком счастья где-то в животе, и он царапался бы, царапался...

@темы: чукча писатель

23:05 

alanar

флафф, некрофилия
Ilwё hiswa caita or fáwё hiswa,

quácor ristar ta laimi morna.

Quenilas yulmasse ú-úrё leperi,

nan indo halcin epello ú-olá árё ar ú-naicё eressёnen,

ar ú-nicunyë…



(когда амэ начинает грешить стихоплётством на косноязычной квэнье - значит, всё, депряк капитальный. *)

@темы: чукча писатель

02:05 

спад биоритмов и проч., и проч...

флафф, некрофилия
Может быть, когда-нибудь я напишу историю о человеке, который ненавидел своё отражение.

Ему казалось, оно смеётся над ним, вечным неудачником. Ему казалось, что у того, зазеркального, какая-то своя жизнь: красивая, захватывающая, полная эмоций, звуков и красок. Каждую ночь этот человек, погружаясь в сон, на несколько часов превращался в ТОГО - в другого-себя; так было с детства. Он смотрел его глазами, слушал его ушами - видел и слышал мироздание таким, каким оно должно быть. Жил так, как должен был жить. Всего несколько часов. Но и за эти несколько часов он был благодарен Богу (или кого там на самом деле надо благодарить...). Да, поначалу он был влюблён в эти сны, в этого себя-другого.

Потом он подрос и обнаружил смешную вещь. Оказалось, у многих сны монохромные и совсем неинтересные. Более того, все уверены, что это сны - отбрасываемые реальностью приглушённые тени, а не наоборот.

Одно время это даже приводило его в восторг: как здорово, думал он, что его сны такие ослепительно разноцветные, такие ошеломительно настоящие, - куда более настоящие, чем эта их так называемая жизнь. Как здорово, думал он, что у него есть своя персональная вселенная, куда он всегда может удалиться и где всегда будет счастлив вне зависимости от того, какие беды творятся в этой.

...Вот ведь как забавно. Другие - живут, а он - нет.

Только землю понапрасну землю топчет да сны наяву видит... монохромные.

Он был глупым ребёнком: летал во сне и думал, что - когда-нибудь, как-нибудь - в самом деле сможет раскрыть руки крестом и полететь. Он был глупым подростком: краснея, слушал, как его сердце бьётся в такт чужому, и верил, что такое тоже когда-нибудь будет...

Он становился всё взрослее и взрослее и, как водится, постепенно разочаровывался в жизни. Теперь, просыпаясь, он смотрел в зеркало и видел там лицо одинокого и глубоко несчастного человека, у которого никогда ничего не было и никогда ничего не будет. Никогда - бездумно-жестокое слово. Он жалел себя, кривил губы в неестественной улыбке, и на одну краткую секунду улыбка оборачивалась сатанинской усмешкой: тот, из зеркала и из снов, вовсю потешался над ним, неудачником.

В эту секунду его лицо в зеркале становилось привлекательным, да чего уж там - прекрасным. Тот, другой-он, был прекрасен всегда, кто его знает, почему так получалось; те же глаза, черты лица - но что-то, может быть, что-то в мимике, какое-то крохотное пятнышко на ткани бытия - и он всегда и везде был вдохновенно-красив. А наш герой ощущал себя всё более уродливым, усталым и старым. Как будто тот-другой был вампиром, тянувшим из него жизнь, каждую ночь - по глоточку.

Ему очень хотелось разбить зеркало кулаком, но он не любил вид и запах крови. Тот-другой не побоялся бы, - и это тоже угнетало.

Он-другой из снов курил сигареты: красиво затягивался, красиво сбивал пепел красивым тонким пальцем. Этот-он тоже начал курить, хотя у него не всё было хорошо с сердцем; но он не бросил - не потому, что слишком сильно пристрастился к никотину, просто ему очень понравилось стоять вечерами на балконе и смотреть в небо и на квадратики жёлтых окон вокруг.

В снах он по-прежнему летал, влюблялся и видел мир не в семи цветах, а как-то по особенному. Кажется, там было четыре или пять измерений, и время бежало по собственной прихоти и то и дело изворачивалось петлями, а воздух можно было пить как родниковую воду.

Просыпался со слезами счастья на глазах - и они тут же, не переставая течь, превращались в слёзы злобы и горечи; жалкие жиденькие дорожки на щеках старого, одинокого, недовольного собой и жизнью человека - он, не замечая боли, тёр и тёр глаза и щёки рукавом засаленного халата.

А на следующую ночь покорно натягивал одеяло до подбородка, прикрывал глаза и принимался мысленно звать, умолять, угрожать - точно наркоман, валяющийся в ногах у дилера...

На самом деле я этого никогда не напишу, конечно. В нашей литературе и без меня пошлости хватает.



вот ты и снова пожаловал, мой удачливый брат Феррант...

Спад биоритмов и сердечно-сосудистая дистония. Гниль в воздухе и полнейшее недоумение относительно того, куда себя девать; поскорей бы в лето.

@темы: чукча писатель, самозакапывание

02:27 

письма из библиотеки Мёнина-2

флафф, некрофилия
...и не знаешь.
не знаешь, что я каждый день ищу твоё лицо в коридорах института, ищу бессмысленно и упорно, забывая, что ты свои институты уже давно закончил; а если бы даже и нет - вряд ли тебе было бы интересно учиться со мной.
А хорошо бы: я на японистике, а ты на китаистике, и - на один курс старше меня; на перерывах между лекциями не успевать переброситься даже парой слов, только натыкаться время от времени на твои взгляды и опускать глаза, и улыбаться молча. А после лекций ехать домой вместе - мы ведь будем жить вместе, правда? - сидеть рядом в метро и вместе склоняться над учебниками, почти сталкиваясь лбами; а если у кого-то занятия длятся на одну пару дольше, то терпеливо дожидаться его на диванчике возле автомата с кофе.
А ещё вместе в библиотеку ходить - нет, не в нашу, не подумай; в нашей - тесно. В Библиотеку Академии Наук, конечно же, - и садиться в самое тихое место возле окна в углу. Какая-нибудь из тамошних старух, из которой уже высыпался весь песок, который только мог, несколько раз пройдёт мимо туда-сюда. Будто бы невзначай пройдёт, а на самом деле - любуясь: на нас будет падать солнце, и наши с тобой головы будут золотыми, словно в нимбах; она с умилением подумает: какие хорошие дети. И шарканье её шагов будет самыми громкими звуками в этой медленной золотой тишине - да ещё иногда шелест переворачиваемых страниц.
Я путаю простые иероглифы, но не думай, что я позволю тебе себя по ним гонять. Не всё же думать об учёбе; давай лучше возьмём с полки "Сон в красном тереме" какой-нибудь - или другую чепуху. И тут же, в библиотеке, будем рисовать героев на обрывках тетрадей, то и дело отбирая друг у друга бумагу и резинку.
Или ещё: в один не особенно прекрасный день я распахну дверь, возбуждённая и с блестящими глазами (и со мной в дом ворвётся холодный ноябрьский воздух), и с порога крикну: "Мы будем искать сокровища тамплиеров!". С этого дня мы, приходя в библиотеку, будем обкладываться горой книг по истории Петербурга и читать про Павла и Мальтийский орден. А над сеньором Эко сбудется злая карма. Хотя он тут ни при чём, он предупреждал, что всё зло - от какопрагмософии, сиречь бесполезного умствования, а я его не послушала. И мы с тобой будем рисовать планы Михайловского замка - и предполагаемые места захоронения сокровищ отмечать крестиками, как в книжках про пиратов.
Рисовать, рисовать, рисовать...
Зимними вечерами - карты нашего с тобой холодного Севера.
Помнишь ли ты?
Помнишь ли комнату в башне - ломаный шестиугольник? Вдоль стен - стеллажи гнутся под тяжестью книг, стрельчатое окно, в котором - острые вершины и восходы-закаты в полнеба, а возле окна - стол, заваленный - кроме книг и свитков - приборами безымянными и чудесными; а я сижу на краю стола и болтаю босыми ногами.
А ещё гобелен на стене... нет, об этом я не могу рассказать. Знаешь, у Миядзаки - в "Службе доставки Кики" - был такой гобелен: ночь над лесом, и в звёздном небе - небесный телец, журавли и девушка на крылатом коне, и луна, похожая на рыжий рогалик? Эффект узнавания был мгновенным; почти, почти... - но что именно было выткано на том, на нашем - не могу вспомнить, не нащупывается никак, ускользает; ты не помнишь?
...ещё пальцы в перчатках - чёрные шёлковые пальцы, на безымянном и среднем - по серебряному кольцу, и белая прядь, падающая на лицо, кторую всё время хотелось поправить, отвести за ухо, - но это моё, не твоё; ты похож на него, но ты - не он, и твои глаза не...
Да может, я и ты просто его осколки, обрывки, нити связывающие и нити разделяющие, ноты растерянные, листы рассыпавшиеся, две ладони, в которых живое пламя.
Но мы не будем говорить об этом.
И о вересковых холмах - не будем говорить, о первой осени тысячи лет одиночества, о сиротских криках чаек над бездной, захлестнувшей Нуменорэ, - незачем; чей пепел, кто кого потерял - не всё ли равно теперь; время лечит.
А мы будем всего лишь делать карты: старить бумагу крепким чаем, старательно выписывать кельтские узоры на полях, заселять горы и моря босховскими чудищами. На дне между островами Кюсю и Хонсю лежит сом, когда он бьёт хвостом - земля вздрагивает; нам рассказывали об этом на географии Японии. А отчего случаются землятрясения в Арде? Ты не скажешь?
Ничего-то ты не знаешь.
И не нужно. Ты очень хороший, прости, и ты вовсе не виноват в том, что я вижу в тебе только своё отражение.
Выдуманная я и выдуманный ты - почти что персонажи Миядзаки.

@темы: тёплый Север, зелёные письма, другие жизни, langoth, чукча писатель

02:09 

письма из библиотеки Мёнина-3

флафф, некрофилия
02:46 

письма из библиотеки Мёнина-5

флафф, некрофилия
URL
22:19 

*

флафф, некрофилия
- Чего бы ты хотела от следующей своей жизни? - спросил Мерлин.
- Я устала быть женщиной, - сказала Моргана. - Но и мужчиной я становиться не хочу. Разреши мне быть просто человеком.
- Это в твоих собственных силах, - ответил Мерлин. - Всё зависит от людей, которые будут рядом с тобой.
- Я хочу быть капитаном пиратского корабля, - подумав, сказала Моргана. - Я хочу, чтобы рядом со мной были люди, которые относились бы ко мне как к равной. Хочу драться, играть в карты, задыхаясь пить ром наперегонки. Хочу, чтобы меня всякий мог хлопнуть по плечу или двинуть в челюсть, а самый изысканный комплимент, который я услышу в этой жизни, будет состоять из площадной брани.
Мерлин нахмурился.
- Но при всём этом, - продолжала Моргана, - я хочу, чтобы они любили меня, любили как никого другого, любили как саму жизнь; быть их жизнью; быть их святыней, их богом, их высшей пронзительной истиной. Пускай каждый из них будет готов умереть за меня - но скорее откусит себе язык, чем признается в этом.
- Думаешь, это принесёт тебе счастье? - спросил Мерлин.
- Я не знаю, - ответила Моргана.
- Хорошо, я сделаю как ты просишь; но во всех следующих жизнях ты будешь тосковать об этой, единственной.

@темы: невыговариваемое, другие жизни, Мерлин и Моргана, чукча писатель

00:55 

*

флафф, некрофилия
- За что ты любишь меня: за то, что снаружи, или за то, что внутри? - спросила девочка Моргана.
- За то, что снаружи, - ответил Мерлин уверенно.
- Но почему, Мерлин? Это уязвляет меня. Разве люди не умеют любить друг друга за то, что внутри?
- Не умеют, Моргана; это и невозможно, потому что внутри у нас пустота, - сказал Мерлин, прикладывая её руку к своей груди.
- Но когда я заглядываю внутрь тебя, то вижу яркие звёзды, - возразила она.
- Ты не туда смотришь. Это - то, что снаружи.
- Для меня это значит только, что я даже тебя не люблю по-настоящему. Боюсь, я никогда не сумею смириться с этим, - сказала Моргана, отняв руку и помрачнев.

@темы: невыговариваемое, Мерлин и Моргана, чукча писатель

04:46 

*

флафф, некрофилия
- Я хочу, чтобы меня любили - за моё внешнее: за тонны окурков, золотистую мальчуковую стрижку, за раздражительность и даже грубость порою, за мою безмятежную самоуверенность и моё же неловкое молчание. Хочу, чтобы любили за моё внутреннее - за инфантилизм, за страх перед временем, за всю мою тоску по иным, никогда не бывшим людям и землям, по никогда не существовавшему учителю и никогда не существовавшему брату, по возможности уходить, быть кем-то иным, выбирать... Хочу, чтобы меня ненавидели так, как я себя ненавижу. Я хочу, чтобы ко мне относились так, как я сама отношусь к себе - как к не просто самому прекрасному, но единственно значительному существу в этой Вселенной, - не-воз-мож-но...
("послушайте! - ещё меня любите за то, что я умру")

@темы: невыговариваемое, Мерлин и Моргана, чукча писатель

01:17 

lock Доступ к записи ограничен

флафф, некрофилия
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
06:03 

флафф, некрофилия
У меня появилось место, где можно много и с удовольствием думать про Город,

этим я и занимаюсь,

только мне от этого всего как-то неловко.

Как, оказывается, сложно рассказывать всем то, что весгда было только твоей Сказкой. Но, деточка, как же ты тогда намереваешься писать книги?

Охохонюшки.

@темы: кусочки Города, чукча писатель

04:26 

не забыть

флафф, некрофилия
Случайно обнаружила на старом винчестере в файле без названия. Когда я это писала?..



Ах, Нуменорэ,

помнишь ли ты ещё тот день, когда я шла по пирсу, и ты швырял водяные брызги мне в лицо, а я думала - может, я всё-таки не совсем чужая тебе?

Целую камни той самой набережной - они холодные, должны быть холодными, но какое-то нежное, едва уловимое тепло сохранилось в них с вечера вопреки законам физики: отголосок тех лёгких тёплых ног, что ступали по этому месту вчера, позавчера, сто лет назад.

Через пятьсот - а может, через тысячу лет на этом самом месте из морских пучин поднимутся другие острова, совсем другие, ничто там не будет напонимать о нынешних временах. Зябкие, серые, они будут похожи на застывшие капли свинца - или брызги воды, что слетели с гарпуна Ульмо, легли холодной цепочкою на гладь воды и пожелали остаться там навсегда; скалы и фьорды будут здесь, фьорды и скалы, и ещё остро кричащие чайки, но нога человека никогда больше не ступит сюда, и ничей глаз не будет искать в нагромождениях камней силуэты развалин, что некогда были стройными зданиями. Спи спокойно, мой бедный, мой дорогой друг, - никто не потревожит тебя. Я укрою тебя от любопытных глаз пеленой тумана и тихого дождя, что будет вечно оплакивать твою боль; я бы сделала больше, но тебе ничего этого уже не будет нужно - тебе всё будет безразлично, но не безразлично будет - мне...

Через пятьсот - а может, через тысячу лет я приплыву сюда на лодке, такой крохотной, что сверху её легко принять за большую рыбу; и вёсел не будет, чтобы не пугать чаек, будущих полновластных хозяев этих мест, - я ведь не смогу объяснить им, что когда-то, как и они, звала это место домом.

Скоро рассвет. С первыми лучами солнца мне нужно быть на перекрёстке Луны и Тёрна.

@темы: другие жизни, чукча писатель

05:47 

Письма из Библиотеки Мёнина-13

флафф, некрофилия
Старая-старая сказка: в густом лесу затерялось болото, а на болоте хижина, а в хижине заколдованная принцесса. И окно, конечно, окно, в непогоду светящееся жёлтым (или оранжевым? я не знаю, какой ты любишь больше), и ничего удивительного, что заблудившиеся в ночи стремятся к этому свету как мотыльки: шутка ли, бродить в одиночестве по трясине, месить грязь ногами - и не день бродить, не два, бродить много лет, ибо это одно из непременных условий волшебной сказки, а ведь случается, что и босиком бредёшь, когда изотрёшь свои башмаки из ольхи, а вслед за ними и три пары железных...
А внутри домика свет и тепло, тут всё как в сказке: много рисунков и варят шоколад и глинтвейн, и иногда даже пахнет виншёвым табаком.
"Как много кукол, аптечный запах и груды книг...".
И всё бы ах, вот только принцесса заколдованная - не то Снегурочка, не то Несмеяна, и никому не тепло от её холодных рук, от её мужских глаз, от её молчаливого рыбьего рта. Погреются нежеланные эти гости у плиты до утра - и вон из дома, снова в путь, и пускай по кочкам без башмаков, только бы не с нею рядом.
Желанный гость есть в этом доме, но она не будет говорить о нём, не просите. И если случится ему появиться на пороге - она не впустит его в дом: у неё теперь своё счастье, болотное; маленькое и робкое, как блуждающий огонёк.
И всё бы ах, если б только не так часто обуревала ингерманландская тоска; и если б принцесса любила поговорить по душам, то сказала бы, что здесь очень мокро иногда, так мокро, что похоже на смерть - увязнешь по колени в топи и не выберешься.
Но это её крепость, и здесь желанный гость не получит её. Пусть не испугается заунывного эха с болот, пусть истопчет три пары железных башмаков, изломает три чугунных посоха, пусть запутается в малиннике, раздерёт лицо колючками тёрна - пусть упадёт без сил на ступеньки, но ему не откроют дверь.
Я здесь, я смотрю на тебя - видишь? - смотрю из окна своей хижины, упираюсь носом в запотевшее от моего дыхания стекло, моё дыхание тёплое, но тебе не получить его, хоть я и буду глядеть на тебя вечно, тебе не достать меня.
Ты теперь не достанешь меня, я в домике.

@темы: зелёные письма, чукча писатель

URL
21:41 

Наброски

флафф, некрофилия
Когда принцессе и дракону было по десять лет, время не ползло медленно-медленно, как сейчас; время пенилось, как газировка, и было горячим, как нагретые солнцем монеты.
У десятилетней принцессы были босые чёрные ноги и волосы, рыжие от солнца (и совсем немного от хны). Принцесса была красива, весела и жестокосердна. Принцесса была дочерью рыбака и жила в плавучем домике. Когда ей нужно было добраться до берега, косяк рыб цепочкой выстраивался от её дома до пирса, и она легко шагала по круглым и серебряным рыбьим спинам.
Десятилетний дракон был некрасив и нелюдим. Как осмелился он влюбиться в принцессу? Дракон происходил из древнего драконьего рода. Как любой аристократ, он был слаб телом и передвигался в инвалидной коляске. Он не был жестокосерден, но не был и добросердечен; он искал друга, не понимая, что ищет себя самого. Однажды он увидел, как легко шагает принцесса по круглым и серебряным рыбьим спинам; он смотрел на неё так долго, что у него заслезились глаза.
Дракон решил похитить принцессу. Дракон сел в лодку, чёрную лодку, и волны принесли его к плавучему домику. А принцесса легко шагала по круглым и серебряным рыбьим спинам, и дракон заробел. Он хотел заговорить с ней, но не мог сказать ни слова.
Принцесса рассмеялась и бросила в него камень. Камень попал дракону в висок, и дракон упал в воду. Плавать он не умел.
Так дракон умер в первый раз.
Принцессе было всё равно. Она села на крылечке своего плавучего домика и принялась печь блинчики на воде.
Вечером она нашла на берегу мёртвую чайку. Принцессе взгрустнулось; она пошла к чучельнику и попросила сделать для неё чучело чайки. На следующий день чучельник отдал ей почти живую чайку, и принцесса поставила её в своей маленькой комнате. Через неделю она снова пришла к чучельнику и попросила его забрать чучело; внимательные глаза чайки, не живые и не мёртвые, пугали её.
Так дракон умер во второй раз.
Вскоре принцесса нашла в пене прибоя два цветных камушка - кусочки стекла, обкатанные морем - и крестик на истёртом шнурке. Одно стёклышко было тёплое, оранжевое, как янтарь. Второе - красное, как капелька крови. Принцесса положила находки в карман и забыла про них. Когда она стирала джинсы, стёклышки и крестик выскользнули из кармана, и море забрало свои дары с той же готовностью, с какой выбросило их на берег.
Так дракон умер в третий раз.
То был мир, где время пенилось, как газировка, и было горячим, как нагретые солнцем монеты, и где можно было умереть много-много раз, каждый раз воскресая заново; никто не умирал навсегда - только понарошку...

@темы: чукча писатель

Travelling with ghosts

главная